Я был и слаб, и уязвим, дрожал всем существом своим,
Кровоточил своим больным,
истерзанным нутром.
И, словно в пошлом пупыри,
огромный лоб возник в двери
И озарился изнутри огромным
недобром.
Но властно дернулась рука:
«Лежать, лицом к стене!»
И вот мне стали мять бока на
липком топчане.
А самый главный сел за стол,
вздохнул осатанело
И что-то на
меня завел,
похожее на
дело.
И что-то на
меня завел,
похожее на
дело.
Вот в пальцах цепких и худых смешно задергался кадык,
Нажали в пах, потом под
дых, на печень-бедолагу.
Когда давили под ребро, как
йокало мое нутро,
И кровью харкало перо в невинную
бумагу.
В полубреду, в полупылу
разделся до нага,
В углу готовила иглу не
старая карга.
И от корней волос до пят по
телу ужас плелся:
«А, вдруг,
уколом усыпят, чтоб,
сонный, раскололся?»
Он, потрудясь над животом, сдавил мне череп, а потом
Предплечье мне стянул
жгутом и крови ток прервал.
Я, было, взвизгнул, но
замолк, сухие губы на замок,
А он кряхтел, кривился, мок,
писал и ликовал.
Он в раж вошел, знакомый
раж, но я как заору:
«Чего строчишь?! А ну покаж
секретную муру».
Подручный, бывший психопат,
вязал мои запястья,
Тускнели, выложившись в
ряд, орудия
пристрастья.
Я терт и бит, и нравом крут, могу в разнос, могу в раскрут,
Но тут смирят, но тут
уймут, я никну и скучаю.
Лежу я голый, как сокол, а
главный шмыг, да шмыг за стол,
Все что-то пишет протокол, хоть я
не отвечаю.
Нет, надо силы поберечь, а
то ослаб, устал.
Ведь скоро пятки станут жечь,
чтоб я захохотал.
Держусь на нерве, на чеку,
но чувствую – отвратно,
Мне в горло
всунули кишку, я
выплюнул обратно.
Я взят в тиски, я в клещи взят, по мне елозят, егозят,
Все вызнать, выведать
хотят, все пробует на ощупь.
Тут не пройдут и пять
минут, как душу вынут и замнут,
Всю испоганят, изомнут, ужмут и
прополощут.
«Дыши, дыши открытым ртом.
Да выдохни – умрешь».
«У вас тут выдохни, потом на
вряд ли и вздохнешь».
Во весь свой пересохший рот
я скалюсь: «Ну, порядки!
Со мною номер
не пройдет, товарищи-ребятки».
Убрали свет и дали газ, доска какая-то зажглась,
И гноем брызнуло из глаз,
и булькнула трахея.
И он зверел, входил в
экстаз, приволокли зачем-то таз,
Я видел это как-то раз, фильм «В
качестве трофея».
Ко мне заходят со спины и
делают укол.
«Колите, сукины сыны, но
дайте протокол!»
Я даже на колени встал, я к
тазу лбом прижался,
Я требовал и
угрожал, молил и
унижался.
Но туже затянули жгут, вон, вижу я, спиртовку жгут,
Все рыжую чертовку ждут с
волосяным кнутом.
Где-где, а тут свое
возьмут, а я гадаю, старый шут –
Когда же раскаленный прут, сейчас
или потом?
Шабаш калился и лысел, пот
лился горячо!
Раздался звон, и ворон сел на
белое плечо.
И ворон крикнул: «Never
more!» — проворен он и прыток.
Напоминает прямо в морг
выходит зал
для пыток.
Я слабо подымаю хвост, хотя для них я глуп и прост:
«Эй, за пристрастный ваш
допрос придется отвечать!
Вы, как вас там по именам,
вернулись к старым временам,
Но протокол допроса нам обязаны
давать».
И я через плечо кошу на писанину ту:
«Я это вам не подпишу, покуда
не прочту!»
Мне чья-то желтая спина
ответила бесстрастно:
«А ваша
подпись не
нужна, нам без
нее все ясно».
Сестренка милая не трусь, я не смолчу, я не утрусь,
От протокола отопрусь при
встрече с адвокатом.
Я ничего им не сказал, ни
на кого не показал,
Скажите всем, кого я знал, — я им
остался братом!
Он молвил, подведя черту,
читай, мол, и остынь
Я впился в писанину ту, а там
одна латынь.
В глазах круги, в мозгу
нули, проклятый страх – исчезни.
Они ведь
просто завели
историю болезни.