N/С
В моём городе гибнут вязы,
Волшебство уходит из города.
Перевенчаны новоязом
Души улиц, луна расколота,
И разлито что-то неправильное
В этом воздухе вместо тайны,
Будто умерли вдруг все праведники,
Не осталось ни Ноя, ни Тани(?)
Бригантины мечты
уплывают из порта
приписки.
Подписные листы
превратились в расстрельные
списки.
Я бы
мог убежать
по-немецки,
Я бы
мог ускользнуть
по-английски,
Но
корабль оправляется точно в назначенный
час.
И
ложится на пирс вместо
снега
Серебро недопетого
века…
Поднимать эти трапы придётся кому-то из
нас.
Мне ему уже не
помочь,
Остаётся –
смотреть и
плакать.
В
городе моём
слякоть.
Мне его уже не
сберечь,
Лишь
заплакать ещё сильнее.
Тридцать
первое. Лорелея.
Новогодние сны
откатились пустыми
шарами
И волхвы возвратились в
витрины, простившись с
дарами.
Я
бежал карантинами
улиц,
Я
летел проходными
дворами,
Но
корабль отправляется точно в назначенный
час.
И за
аркою главного
штаба
Заметает следы
Мандельштама…
Перейти эти реки придётся кому-то из
нас.
Мне ему уже не
помочь,
Остаётся –
смотреть и
плакать.
В
городе моём
слякоть.
Мне его уже не
сберечь,
Лишь
заплакать ещё сильнее.
Тридцать
первое. Лорелея.
И
взлетает последнее
слово
Недосмотренным сном
Гумилёва…
Опускать эти веки придётся кому-то из
нас.
Мы
танцуем, танцуем навеки просроченный
вальс…
Мне ему уже не
помочь,
Остаётся –
смотреть и
плакать.
В
городе моём
слякоть.
Мне его уже не
сберечь,
Лишь
заплакать ещё сильнее.
Тридцать
первое. Лорелея.
Тридцать
первое. Лорелея.