Леха-Чих, фармазон,
подогнал фуфеля
Скрасить вечер за стирами в
очко.
Она круто вошла: ножки,
груди «а-ля»,
Я б
всю жизнь с ней сидел в
одиночке!
Веня лепень одел и расплавился весь:
Пальцы
веером: «Здрасьте,
гражданка!
Вам,
наверно, еще не
сказали, что здесь
Сейф
лохматый ваш вскроют, как
в банке».
Он, довольный собой,
подкатил на контакт,
Он
по сейфам — ученая
степень,
А она, плюнув на пол,
ему просто так,
Вынув ствол, продырявила
лепень.
Всем сказала: «Сидеть!»
Мы уважили ствол,
А она,
как ни в чем не
бывало,
Свою шляпку-каре
положила на стол,
Из
декольте маляву
достала.
Веню жалко, хорошим он
кольщиком был.
Не
по воле красючке
простили —
Пулю в ствол ей
действительный вор зарядил
И
писал, чтоб ее
полюбили.
«Слышь, с такого начала
не делают дел.
Ты же с
виду не катишь по
масти!
Леха-Чих прохоря через
край насадил,
А
тебе дырку сделать, как
«здрасьте»».
Завтра авторитет просит в гости в Москву:
Есть дела, да малина
подсела.
С ихней квалификацией
только в тюрьму,
А
тверским, мол, не в кипеше
дело.
Надо людям помочь,
собрались на гастроль,
Взяли
вместе с мешками
карету,
А делить стали филки —
заныла мозоль,
Я
за Веню был с
авторитетом.
«Я всю долю свою
оставляю в общак,
Мне не надо ни много, ни
мало.
Дай красючку свою —
попахать с ней ништяк —
Ту, что Веню в Твери
рассчитала».
Вор достал портсигар,
папироски скомкал,
Он
слегка приподнялся с
трамвая
И сквозь зубы с такою тоскою сказал:
«Забирай. Я тверских
уважаю».
«Как зовут-то тебя?» — я
спросил у нее.
Милка, нежное девичье
тело.
«Разряжайся, сегодня ты
будешь мое,
Чтобы не было здесь
беспредела».
Вор, как видно, ее
больше жизни любил,
Только
чувства не выдал,
поднялся
И, не глядя, в нее
барабан разрядил,
Начал что-то толкать, но
сдержался.
А в тверском ГПУ молодой
оперок
Шил дела с пролетарским
размахом.
На столе у него я прочел
некролог
И
кольнуло в груди под
рубахой.
«Была зверски застрелена
бандой в Москве,
На
задании Савина
Мила».
На ментов ведь работала,
дым в голове,
А
вора не спалила —
любила