Был вечер так тих и
волны наполнены грустью.
Играл
где-то вальс и
светила большая луна.
А на
берегу, где тихо,
безлюдно и пусто
Сидела
мадам и
скучала в
беседке одна
А наш
маравихер —
красавец фартового вида —
Как раз в
этот час
любовался прибрежной волной.
Увидя
ее: ожерелье, кольцо и прикиды
Подумал: «Она
этот вечер
пробудет со мной».
В беседку зашел и
просил по-французски пардона.
Сгодилось
вору, что в
Париже шмонал косяки.
И
сердце ее
колокольным наполнилось звоном —
Что,
если б
ушел он, она б
умерла от тоски.
Она же
плыла и все
нюхала белую розу,
На море
глядя через
модный голландский лорнет.
И он
ей сказал, как поэт
сочиняющий прозу.
Ему бы в театре читать за Шекспира сонет:
«Мы с
вами пойдем до
заката, что на горизонте.
Оттуда
плывут серебряные облака.
Жемчужным дождем вдруг
прольются на шелковый зонтик,
Который сжимает нежная с
перстнем рука».
И дождик пошел, но им
сухо в беседке под крышей.
Вдали
пароход загудел, как
заваленный мент.
Она
говорила, а он ее
вовсе не слышал,
Но
знал, что
зовет на чаек
— это клюнул клиент.
Зовет и
молит: «Проводите до дома — мне плохо:
Кружит
голова и ветер
холодный не стих»,
А
хипа на
кон, на
хамлежку — такая пройдоха.
Но вор
ее пас
- он крутил
на Твери не таких.
У входа
в отель на
цирлах швейцар и прислуга.
Ни кто не
видал в
Одессе красавцев, как он.
И
дамы в фойе
зашептали на ушко друг другу:
«Красивый, богатый, он
умница просто 'шармон'».
Зашли в
номера и
раскладка на высшую пробу:
Одною
рукой он шмонал
ее пухлый скидняк,
Другою рукой
он снимал
золотишко: ей Богу,
Так
пальцы играли, что ваш
Паганини слобак.
В окне
лунный свет, на
кровати медамка приплыла.
В ракитном
кусту кузнечик на скрипке играл.
И
губы ее
шептали в
бреду: «Милый, милый».
А
милый уже на
малине понты прошибал.
Прошел где-то год и
спалили вора под Ростовом.
На очной
ее просили
вора опознать.
Он
думал: «Кранты, по
этапу на нары по новой,
Спалили, волки, снова мне
о свободе мечтать!»
Сидел писарчук и
калякал, паршивец, дознанье.
Она как
вошла, так
без чувства прижалась к стене.
Он
кинулся к
ней, поднял
на руки, как в то свиданье,
Легавым сказал: «Расколюсь, только чтоб не при ней».
Она же
в ответ
обняла его сильную шею,
Прижалась
к груди,
прошептала: «А мон э шармон!
Мерси за заботу, поймали, но я сожалею:
Увы,господа, но тот вор —
это вовсе не он».