Когда усталость валит с
ног,
Когда молчит дверной
звонок
И даже мой любимый
пёс, поджав свой
хвост,
Добра не
ждёт,
Я, вспомнив правила игры, на улицу иду:
Мой магазин всегда
открыт, в нём есть
портвейн,
Вино давно ушедших
лет, когда отец платил за
свет
Тридцатку в самый тёмный
год.
Голуби воркуют, слышишь? Сделаем
шаг
На согретый тёплой крышей
старый чердак,
И мурашки по спине:
мальчик маленький в окне
Господи всемилостивый, это же
я!
Может быть приснилось мне, а
может быть пьян.
Сорок лет почти один,
лампу тру как Аладдин,
Может, это
джинн?
Ну, как дела твои,
малыш на третьем
этаже?
Ещё все целы
зеркала и
всё в
порядке?
Кинотеатры гонят
план, во весь
экран
«Фанфан-Тюльпан».
Пылится кожаный
диван, ему лет сто
уже,
На нём когда-то ты
сдавал туза к
десятке.
И, губы подпалив
бычком, мечтал выиграть жизнь в
очко
И
стать артистом, как
Крючков.
Ну, посмотри на дядю, мальчик: дядя —
артист.
Ну, сбылась твоя мечта, но
как же хочется вниз,
Птицу-жар держу рукой, да
поменялся б я с тобой
На карман
пустой.
Чтобы снова выбежать в огромный наш
двор,
Перелезть с мальчишками
через забор
И
стремглав умчаться в мир,
где заиграны до дыр
Две колоды
стир.
Бельё просохшее
висит, как флаги в
ноябре,
А город с крыши так
красив —
ума лишиться,
Ты скоро про него
споёшь, чумазый питерский
Гаврош,
Сжимая гриф, как финский
нож.
И
будешь долго у
небес признания
просить,
До той поры пока
тебе не стукнет
тридцать…
Но заболтался я, пора
мне покидать моё
«вчера»,
Прощай, ни пуха, ни
пера.
Когда усталость валит с
ног,
Когда молчит дверной
звонок
И даже мой любимый
пёс, поджав свой
хвост,
Добра не
ждёт,
Я, вспомнив правила игры, на улицу иду:
Мой магазин всегда
открыт, в нём есть
портвейн,
Вино давно ушедших
лет, когда отец платил за
свет
Тридцатку в самый тёмный
год.