Вступление:
| | | ×2
Долгая память
хуже, чем сифилис,
Особенно в узком
кругу.
Идет вакханалии
воспоминаний
Не пожелать и
врагу.
И
стареющий юноша в
поисках кайфа
Лелеет в зрачках своих
вечный вопрос,
И
поливает вином, и
откуда-то сбоку
С
прицельным вниманьем глядит электрический
пес.
И мы несем
свою вахту в прокуренной кухне,
В шляпах из
перьев и трусах из свинца,
И если кто-то
издох от удушья,
То отряд не
заметил потери бойца.
И
сплоченность рядов
есть свидетельство дружбы —
Или страха сделать свой
собственный шаг.
И над
кухней-замком возвышенно реет
Похожий на
плавки и
пахнущий плесенью
флаг.
И у каждого
здесь есть излюбленный метод
Приводить в
движенье сияющий прах.
Гитаристы лелеют свои фотоснимки,
А поэты торчат
на чужих номерах.
Но
сами давно звонят
лишь друг другу,
Обсуждая, насколько
прекрасен наш круг.
А этот
пес вгрызается в стены
В
вечном поиске
новых и
ласковых рук.
Но женщины —
те, что могли быть, как сестры, —
Красят ядом
рабочую плоскость ногтей,
И во всем, что
движется, видят соперниц,
Хотя уверяют,
что видят блядей.
И от
таких проявлений
любви к своим ближним
Мне становится страшно
за рассудок и нрав.
Но этот пес не чужд парадоксов:
Он
влюблен в
этих женщин,
и с его точки
зренья он прав.
Потому что
другие здесь не вдохновляют
Ни на жизнь,
ни на смерть, ни на несколько строк;
И один с
изумлением смотрит на Запад,
А другой с
восторгом глядит на Восток.
И
каждый уже
десять лет учит роли,
О
которых лет десять
как стоит забыть.
А этот пес смеется над нами:
Он не
занят вопросом, каким и зачем ему
быть.
У этой песни
нет конца и начала,
Но есть эпиграф — несколько фраз:
Мы выросли в
поле такого напряга,
Где любое
устройство сгорает на раз.
И,
логически мысля, сей пес невозможен —
Но
он жив, как не
снилось и нам, мудрецам.
И
друзья меня
спросят: «О ком
эта песня?» —
И я
отвечу загадочно: «Ах,
если б я знал
это сам...»