Недавно ль всё это случилось, давно
ль,
Но правил
в Севилье всесильный
король,
Он с роду
не ведал
любови ничьей
И
вечно был собственных статуй
мрачней.
Чуть
полночь подходит к стене
городской,
На площадь
выходит угрюмый
король.
И
бродит, и город немеет при
нём, —
Кому до
веселья с таким
королём.
Но кто
там не чтит королевский
покой?
Чьим струнам не
спится под
дерзкой рукой?
Кто там
под окном о любови
поёт? –
Король
поневоле на
голос идёт.
Он слышит:
«Сеньора, Вы страсти
моей
Не бойтесь – плевать на любых
королей!
За право
допеть серенаду
свою
Я вместе
с гитарой и жизнь Вам
дарю!»
О
небо!.. Клеймёный судьбой
роковой,
От зависти чёрной бледнеет король:
«Пусть смерть
забирает твой
дар, трубадур,
Гореть
вам на пару с гитарой в
аду!..»
Сеньора-бедняжка была чуть
жива,
В убийце
признав самого
короля…
Закон
есть закон, и палач по
утру,
Простившись с роднёю, спешит ко двору:
«Скажи,
повелитель, – закон так
суров! –
Достойна
ли мести
невинная кровь?»
Король
отвечает: «Закон есть
закон –
На нём
спокон веку и держится
трон;
Кто б ни был убийцей, я слово даю:
Палач,
ты исполнишь работу
свою!»
Палач
поклонился и вышел во
двор,
И
правил, как бритву, фламандский
топор.
А
после суда справедливый
король
Мог сам
любоваться своей
головой,
Ведь
острый топор расквитался
легко
С одною из
каменных статуй
его.
И пир
закатили, созвали
гостей,
И пели, и пили, чертей
веселей,
Король, как безумный, плясал,
хохоча!..
И всё
же наутро казнил
палача.